1. Я не настолько, как ты говоришь
ПЕРЕВОД НЕ МОЙ. АВТОР ПЕРЕВОДА ПОЖЕЛАЛ ОСТАТЬСЯ АНОНИМНИМ.
«— Хочешь, я сменю тебя?»
Не слушать.
Не слушать — и всё.
Сейчас Харухиро было не до этого голоса.
Перед ним стояли обращенные Люмиарис. Не один. Двое. Оба с головы до пят были затянуты в восприемные тела — гладкие, текуче-серебряные, точно ртуть, принявшая человеческий облик; и оба держали оружие, сотворенное из той же чуждой плоти. Если обращенного в полном восприемном теле можно было назвать жрецом, то носитель восприемного оружия тянул уже на верховного жреца.
«Я...»
Верховный жрец с молотом-копьем.
И верховный жрец с посохом.
«...сменю тебя».
— Молчи, — выдохнул Харухиро.
— Диэденда!
Верховный жрец с молотом-копьем двинулся на него, славя свет. Диэденда. На языке орков «диэде» означало «свет»; если к слову прибавить, кажется, окончание «да», получалось обращение. Но в этом случае говорили не «диэдеда», а «диэденда», вставляя «н». Свет мой. О свет. Что-то в этом роде.
Внутри верховного жреца с молотом-копьем был орк; потому он был огромен, силен до неприличия, и его оружие, завывая, уже летело, чтобы размолотить Харухиро в крошево.
Разумеется, Харухиро не собирался становиться крошевом.
Он ушел.
Но не просто отскочил. Сначала будто бы легко шагнул вправо и осел корпусом ниже, оставив левую ногу на месте. На кратчайшее мгновение перенес вес на нее — и снова вернул центр тяжести вправо. Можно было бы подробно объяснить, как именно сгибались колени и щиколотки, как двигался корпус; и всё же в этом оставалась тонкая, почти неуловимая мера, которую словами не ухватить.
Орку, размахивавшему молотом-копьем, фигура Харухиро должна была показаться дрогнувшим маревом. «Ну и что?» — словно сказал себе верховный жрец и всё равно ударил. Однако мгновенное недоумение — «что-то не так» — коснулось его. Самую малость. Удар замедлился. К тому же Харухиро двигался так не ради одной только иллюзии. На самом деле это было подготовительное движение.
Он нырнул под молот-копье, проскользнул у жреца под боком и оказался за спиной.
Не пробежал.
Провалился. Прыгнул. В последний миг удержался. Развернулся.
Всё это слилось в одно — и тело словно перенеслось из точки в точку. Конечно, он не переместился мгновенно по-настоящему. Такого он не умел. Но выглядело именно так. И заставить выглядеть — уже достаточно.
Это была поступь.
Хотя к ходьбе она имела ничуть не больше отношения, чем падение к полету. Почему же называлась поступью — Харухиро и сам не понимал. «Да хрен его знает, так оно называется, и всё!» — сказал бы Ранта. Среди телесных приемов темных рыцарей существовал особый шаг: Мицусинг, Шаг летящей птицы без мутного следа. Ранта владел им великолепно.
Никто Харухиро за руку не водил и по шагам не учил. Они просто разговаривали: что это такое, как оно выглядит. Остальное он подсмотрел. Точнее, восстановил по смутной памяти, как мог, и приспособил под себя. Ранта, кажется, делал вот так. Но для меня это трудно. Нет, не выходит. Значит — так? Или лучше так?
Оказавшись за спиной верховного жреца с молотом-копьем, Харухиро взмахнул правой рукой и обрушил на него Коварный когтевой меч Насти-нейл. Это было оружие вроде многозвенного посоха, только в виде меча: клинок длиной в шестьдесят сантиметров вытягивался больше чем на метр и гнулся, как плеть. Как оно было устроено, Харухиро не знал, но сломать его оказалось не так-то просто. Во всяком случае, у него самого не получалось. Реликт.
Резал Насти-нейл не хуже обычного меча, однако против верховного жреца оказался почти бесполезен. Восприемные тела обращенных защищали лучше стальной брони. И при этом те, кто будто бы носил на себе целый доспех из восприемного тела, вовсе не были неповоротливы. Они двигались так, словно были голыми.
Проклятие.
Верховный жрец с молотом-копьем резко обернулся и снова бросился на Харухиро.
— Lumi, Betect'os, Edem'os, Tem'os desiz, Tem'os redez...
Верховный жрец с посохом опять читал священные слова. Это была магия света святой печати. На восприемном теле проступал светящийся узор; печать немного усиливала физические способности обращенного, а если ее израсходовать, можно было призвать силу Люмиарис.
Жрец с молотом-копьем уже потратил две трети печати на собственное усиление, и оно всё еще держалось.
А жрец с посохом, похоже, был хорош в том, чтобы ронять столпы света и ставить барьеры.
Харухиро снова своей самодельной версией Мицусинга ушел жрецу за спину, но атаковать Насти-нейлом было бессмысленно, и он отступил. В левой руке оставался Нерушимый кинжал — просто невероятно прочный реликт. Им можно было ранить восприемное тело, но клинок короток: пришлось бы сближаться почти вплотную. Один на один с верховным жрецом с молотом-копьем Харухиро не проиграл бы даже в борьбе. Беда в том, что рядом был второй.
— ...кх.
Над головой возник жаркий источник света.
Наверняка работа жреца с посохом.
Столп света.
Падает.
Харухиро рванул в сторону, уходя от удара. Даже выругаться, что это нечестно, не захотелось.
И вдруг вернулось — не лицо Ранты даже, а само его присутствие.
Ранта сидит на корточках, а Харухиро обхватывает его сзади. Левой рукой закрывает ему глаза, ладонью прижимает возле правого уха. В правой — кинжал.
— Прости, — говорит Харухиро.
— Это моя реплика, дурак, — отвечает Ранта и смеется: хэ.
Кинжал перерезает Ранте горло.
Потом еще и еще входит в тело.
И Ранта умирает.
Картина не вспоминалась по частям; она хлынула вся сразу, без остатка.
Атна.
Дитя тьмы Атна?
Тиби... Тиби-тян... прежняя соратница, ставшая святой Сломленной любви Чериэль, потом переметнувшаяся и превратившаяся в Чегбрете Покаяния... Это была ее память. Наверное.
И в этой памяти был он.
Почему Ранта?
Он же умер.
Я же убил его собственными руками.
«— Теперь моя очередь».
В одно мгновение Харухиро вытолкнуло. Или втолкнуло.
Внутрь.
В самую глубину себя.
Так или иначе, его отрезало от всего. Теперь Харухиро был только сознанием по имени Харухиро. Изолированным. И всё же не полностью отсеченным: он понимал, что происходит там.
Там — это где?
Снаружи себя?
Или, наоборот, снаружи оказался он сам?
Нет. Такого быть не могло. Он никуда не вышел. Его сознание оставалось внутри тела, внутри того существа, которое называли Харухиро, только где-то глубоко-глубоко. Поэтому он чувствовал движения тела.
Словно свои.
Они и были его.
Верховный жрец с молотом-копьем мчался на него. Не уйти, подумало сознание Харухиро. Но тело Харухиро и не собиралось уходить. Оно подняло Нерушимый кинжал в левой руке и произнесло:
— QQA/LL//UTRO・ZZ+Y/UNCQ.
Это была изначальная магия, один из древних видов волшбы. Не такая простая вещь, чтобы стоило лишь произнести заклинание — что-то вроде «куартродзианк» — и всё само сработало. В изначальной магии был сложный механизм. Сейчас тело Харухиро что-то делало. Сознание Харухиро это понимало. Но сумел бы он повторить, когда снова получит власть над телом? Совершенно невозможно.
Нерушимый кинжал мгновенно распался, рассыпавшись мельчайшими частицами. Они облепили голову верховного жреца — и в то же мгновение грудь и живот Харухиро пронзило жгучей болью. Тело двигалось само, не подчиняясь ему, а боль приходила напрямую. Несправедливо до нелепости.
Кажется, где-то в пищеводе или желудке — в этом проклятом нутре — что-то лопнуло. На лице у тела Харухиро была маска. Разорванные внутренности, кровь, желудочный сок поднялись вверх, и Харухиро изверг всё это внутрь маски.
— гхээа
Он честно не знал, как именно применяется изначальная магия, но примерно понимал, как она действует. Мириады частиц врываются в голову верховного жреца, просверливают в ней бесчисленные микроскопические отверстия, потом эти отверстия соединяются во всех направлениях, и в итоге всё внутри превращается в мелкую крошку. В голове жреца должны были находиться четыре шестиконечных световых ядра. Изначальная магия «куартродзианк», пожертвовав реликтом — Нерушимым кинжалом — и частью тела Харухиро, разнесла голову жреца вместе с четырьмя ядрами.
— ...о-о-оуф...
Тело Харухиро качнулось и левой рукой — теперь пустой — сдвинуло маску.
И хлынуло снова. Смесь крови и обрывков внутренностей потекла изо рта, из носа, без конца.
«Что ты творишь?» — подумало сознание Харухиро. — «Ты за кого мое тело держишь?»
Начался кашель. Скверный кашель. С каждым толчком изнутри будто отрывалась задняя сторона тела. Или ткани, испорченные изначальной магией, отслаивались и кашель довершал дело. Может, боль была от этого.
«Безумие...»
Если бы он мог кричать, он бы кричал. Но тело Харухиро сейчас не принадлежало сознанию Харухиро. Он не мог им управлять.
— Не говори так.
Харухиро — тело Харухиро — закашлялось и рассмеялось.
— Другого... кха... способа... не было... гхе-кхе... правда ведь?
Тело Харухиро.
— Ты... и сам... бфу... вынужден... признать...
«Даже если так...»
Тело тихо засмеялось.
— Не беспокойся.
Кашель будто стал слабеть. Но тут же вырвался новый, сильнейший, гхубооо, и наружу с брызгами вылетело много такого, чему лучше было бы никогда не покидать человеческого тела.
— Восстановление возможно. Или, точнее, исцеление. Ты ведь и это понимаешь?
«Айнланд Лесли...»
— Всё такой же отчужденный, Харухиро.
Тело Харухиро вытерло рот и нос левой рукой и предплечьем.
— Я столько раз просил называть меня Айном.
Тело верховного жреца с молотом-копьем уже лежало на земле. Когда шестиконечные световые ядра разрушены, связь с богиней света Люмиарис обрывается. Поэтому он уже не был даже трупом обращенного. Восприемное тело, покрывавшее его, и созданное им молот-копье исчезли без следа.
В стороне оцепенело стоял верховный жрец с посохом. Раз он просто стоял и ничего не делал — значит, оцепенел.
У обращенных Люмиарис, похоже, сохранялись чувства. И память тоже. Но всё, что делало их похожими на людей — эмоции, воспоминания, сомнения, — всегда уступало преданности Люмиарис. Всё сгибалось в ее сторону. Иногда — обнулялось.
— Lumi vrei yehallo rugree.
Жрец с посохом пришел в себя, поднял посох и прочел священные слова. Светящиеся печати убавились, а над головой Харухиро снова возникло жаркое светило. Второй столп света.
«Эй, Айн...»
Тело Харухиро бросилось влево и ушло от столпа. Это еще куда ни шло. Но когда оно перекатилось и поднялось, кашель вернулся.
— гхобон
Подступившую массу тело не выплюнуло: сомкнуло губы и на миг удержало всё во рту. При этом, кажется, попыталось усмехнуться. Улыбаться с полным ртом кровавой рвоты было нелепо; да и ситуация не располагала. Ноги подкашивались, голова плавала.
Неудивительно.
Что такое изначальная магия? Харухиро не знал. Почти ничего не знал. Вероятно, она превращала какой-нибудь предмет в энергию и этой энергией вызывала явление. Но далеко не всё годилось в топливо. Из Нерушимого кинжала, реликта, можно было извлечь немалую силу. Но, видимо, ее не хватило. Или таков был закон магии: требовалось добавить часть тела. Айн, он же Айнланд Лесли, отдал часть плоти Харухиро.
«Ты так распоряжаешься, будто это твое тело...»
Тело Харухиро было перестроено Айнландом Лесли. Человеческим его уже назвать было трудно. На уровне клеток оно стало чем-то иным. Харухиро не знал — и не мог знать — всех подробностей этой самовосстанавливающейся функции. Но сломанное возвращалось на место. Причем довольно быстро.
Другое дело — насколько тяжелое повреждение оно выдержит. Что именно можно раздробить, вырезать, разорвать, чтобы Харухиро всё же не умер? Обычная смертельная рана, возможно, затянется. А если вырвать сердце и раздавить? Искушение проверить бывало не раз, но, к счастью или к несчастью, он ни разу не проверял.
«Слушай, Айн. Не безумствуй».
— Это...
Едва он заговорил, изо рта брызнула кровавая рвота.
— ...зависит от противника.
Верховный жрец с посохом ринулся вперед. Магию света он больше не использовал: решил, что тело Харухиро ослабло. И был прав. Поэтому намеревался добить его в рукопашной.
— Гх...
Тело попыталось подавить кашель, но не выдержало: гхэфун-гофун. Изо рта и носа текла какая-то дрянь. Стоять оно еще могло, но для резких движений было непригодно.
«Что...»
Что ты будешь делать? Восприемное оружие жреца уже опускалось, чтобы размозжить тело Харухиро. Оно походило на посох с утяжеленным концом — прекрасная дубина. Что делать? Не уклоняться? Или не получается?
Нет, он всё-таки уклонялся.
Но поздно.
Тело согнуло правое колено и перенесло вес на правую ногу. Жрец обеими руками ударил почти вертикально сверху. Должно быть, целился в голову, но из-за наклона попал в левое плечо.
«А-а...»
Сознание Харухиро невольно закричало. Что это вообще такое?
Что он делает?
Айн.
Айнланд Лесли.
Какого черта?
Несмотря на страшный удар в левую половину тела, Харухиро шевельнул правым предплечьем и повернул кисть. Коварный когтевой меч Насти-нейл хлестнул плетью и обвился вокруг шеи верховного жреца с посохом.
— QQA/LL//UTRO・ZZ+Y/UNCQ!..
Он выкрикнул не для храбрости, а чтобы выговорить до конца, даже сквозь кашель и кровь.
В мгновение на мельчайшие частицы распался не только Насти-нейл. Рассыпалась маска — та самая, что не просто закрывала лицо. Вместе с ней исчезла и правая рука Харухиро. Точнее, она не исчезла: как меч и маска, разложилась на частицы. Но для сознания Харухиро это было именно так — руку снесло.
Верховный жрец с посохом, должно быть, понял опасность и попытался выдернуть восприемное оружие из раздробленного левого бока Харухиро, чтобы ударить еще раз и теперь уж расколоть ему череп. Не успел. Бесчисленные частицы источили ему шею и затылок, отверстия соединились одно с другим, и верхняя часть шеи с затылком, вместе с четырьмя шестиконечными световыми ядрами, превратилась в пыль.
Жрец повалился, теряя, осыпая и растворяя восприемное тело. Харухиро кое-как ушел из-под падающей туши.
— Ущерб... сведен... к... минимуму...
Левая сторона — от плеча через грудь почти до пояса — была перемолота, левая рука валялась где-то рядом. И прежде чем Харухиро успел возмутиться, что это, по-твоему, минимум, тело рухнуло.
«...Айн. Ты...»
— Я... сделал... то... чего... ты... не смог...
Тело закашлялось, из горла вырвались странные тонкие звуки.
Мир мутнел.
Тело дрожало само по себе.
Судороги?
Еще мгновение назад оно будто сидело. Теперь лежало.
— Изначальная... магия... не моя... сильная... сторона...
«Тогда не пользуйся ею с таким умным видом».
— Вини... свою... слабость...
«Думаешь, я не виню? Сколько я...»
— Радоваться... должен...
«Не смей издеваться».
— Я... дал... тебе... силу...
«В конце концов, ты просто используешь меня».
— Используй... и ты... меня...
«И это, по-твоему, честно?»
— Смена.
В тот же миг Айнланд Лесли куда-то отступил, и тело Харухиро было возвращено Харухиро.
Свое тело снова стало своим.
Радоваться?
Ничего подобного.
Пока телом распоряжался Айн, пять чувств Харухиро вроде бы оставались на месте, но не были связаны с ним напрямую; между ним и телом стояла тонкая прозрачная пленка. Благодаря ей он мог смотреть на собственную плоть почти со стороны. Теперь — нет.
Это было его тело. Несомненно. Сломанное, раздробленное, раскрытое — и всё же его. Признать приходилось. Он признавал. Но хуже этого трудно было что-то придумать. Не его волей, не его ошибкой его тело привели в такое состояние, а всю боль поврежденных тканей, всю тревогу от того, что органы, которым положено быть спрятанными, обнажены, всю ярость и тоску оттого, что часть его самого вытекла наружу, должен был нести он один.
Странная вещь: если бы Харухиро сам довел себя до такого, он почему-то смог бы принять. Но это не я. Я не выбирал. А теперь мне это терпеть. Стоило так подумать — и терпеть становилось почти невозможно.
Нет. Всё в порядке.
Заживет.
Да. Заживет. Не навсегда же так. Постепенно станет легче. Он знал это. Но и сама функция «заживет» вовсе не была приятной. Именно она погружала его в новую, липкую тьму.
Клетки — или что-то клеточное — набухали одна за другой, множились.
Он сам разрастался. Его распирало.
И это тоже происходило без его воли. Не медленно, как рост. Не постепенно. Иначе. Прямо сказать: растущее в нем «я» ощущалось не им самим. Не-я самовольно множилось в нем.
Миг за мигом.
Быстро.
Это не была боль. Больно не было. Но было мерзко.
Такую мерзость ни с чем не сравнить.
Эй.
Не растите без спроса. Меня, который не я, становится больше. Значит, меня самого меньше. Я пожираю себя. Не меняй меня.
Не меняй?
Но ведь уже изменил.
Сколько во мне осталось прежнего?
Осталось ли хоть что-нибудь?
Ноль?
Если так — кто я?
Что я?
Я?
Я — это я?
Или нет?
Да.
Я давно уже не я.
Признай.
Признал.
А что еще остается?
— Ле... левая рука...
Харухиро пополз, подобрал оторванную левую руку и попытался приложить ее к плечу. Но там уже было что-то похожее на новую левую руку. Не рука еще — но нечто, намеревавшееся стать рукой. Четыре или пять пальцев. Намек на кисть. Неполный, уродливый зачаток конечности уже возник.
Прирастет ли старая?
Или уже некуда?
Может, она и без этого вырастет?
Что значит — вырастет?
Но ведь растет же.
Отвалившаяся рука больше не нужна?
А если ее выбросить — что с ней будет?
Это же моя рука?
То, что было моей левой рукой?
Я ведь не ошибаюсь?
Или ошибаюсь?
Что-то не так.
Не так — это со мной?
Зачаток руки шевелился, будто требуя: отдай. Что ему надо?
Это?
Харухиро прижал оторванную руку к зачатку. Лишь тогда с опозданием заметил: правая рука, которой он это делает, тоже еще едва ли может называться рукой. Ах да. Правую ведь снесло. Она выросла? Или только растет? И почему оторванная левая выглядит самой нормальной из всех?
Он не мог считать себя нормальным. Ненормальный Харухиро занимался нелепейшим делом. Сам себя он ощущал скопищем личинок. Только крошечных — скорее амеб, чем личинок. Что такое амеба, он и сам толком не знал. Но он был именно таким: собранием мельчайших извивающихся существ. Они соединялись и расходились, случайно собираясь в форму, называемую Харухиро. В сущности, они были разрозненны. Не едины. Стоит чему-нибудь случиться — и они опять разойдутся. Харухиро перестанет быть Харухиро. Наверное, это могло случиться легко. Однажды он очнется — и Харухиро нет. Нигде нет. Если такое произойдет, Харухиро не удивится. Тогда уже некому будет удивляться.
Когда он пришел в себя, то стоял.
Все сломанное восстановилось. Раз ничего не болит, значит, восстановилось.
Или оно с самого начала не ломалось?
Многое произошло. Или только казалось?
Нет. Этого не могло быть.
Хотя бы потому, что одежда на Харухиро была порвана — вполне соответственно случившемуся. Тело восстановило себя, но одежду и прочие вещи восстановить не могло. И еще остались тела тех, кто был верховным жрецом с молотом-копьем и верховным жрецом с посохом. Они несомненно мертвы.
По ощущениям Харухиро мучился десятки тысяч лет — нет, это слишком, но не меньше нескольких часов. На деле же бой со жрецами и последующее исцеление заняли от силы десять или пятнадцать минут. Может, всего несколько.
Каждый раз, когда Айн отнимал у него тело, а потом не столько возвращал, сколько бросал обратно, между Харухиро и миром возникал страшный сдвиг. Ему казалось, изменился облик мира. Наверное, со стороны это было не так.
Изменился не мир.
Изменился Харухиро.
Во что он превращался?
Как бы то ни было, он этого не желал.
Айнланд Лесли направлял его к этому? Или, хуже того, подтачивал уже и его дух, чтобы превратить в нечто иное? Спроси его — он наверняка ответил бы: «Мы взаимно полезны друг другу».
Лицом Харухиро.
Голосом Харухиро.
Не тревожься. Я не пренебрегу тобой. Я сказал с самого начала: тебе это тоже не принесет ущерба. Мы сможем продолжить путь. Ты и я. Теперь мы одно тело и одна душа. Нас не разрубить. Я — это ты, а ты — это я.
Молчи.
Харухиро хотел сказать это вслух, но передумал и только вздохнул.
Осмотревшись, он увидел в двадцати или тридцати метрах от себя огромное черное шевеление. Черные руки. Чегбрете Покаяния. Тиби.
Тиби-тян.
Бедная.
С ней обошлись куда жестче, чем он представлял. Она собственными руками убила Рэндзи, хотя вовсе не хотела. Она не могла до конца уверовать в Люмиарис, но пыталась, выполняла безумные требования одно за другим и в итоге переметнулась к Скалхеллу — чтобы страдать. Спасения в этом не было. Ничего из содеянного не отменить, вину не искупить, и потому она хотя бы желала мучить саму себя, насколько возможно. Ее способность навязывать свои страдания окружающим, вероятно, была для нее лишь побочным следствием. А может, даже не способностью: она страдала так безмерно, что страдание давно перелилось через край и само просачивалось наружу.
И Тада, теперь зажатый внутри Чегбрете Покаяния, — святой Буретрясения Тайдаэль — тоже стал последним отбросом из-за Люмиарис. Когда-то он был невероятно странным человеком, но совсем не таким. Если бы прежний Тада увидел себя нынешнего, он наверняка счел бы это невыносимым. Он не хотел становиться святым Буретрясения. Его насильно искривили.
Сойти бы.
Харухиро всей душой хотел сойти.
Сойти со всего.
Хватит ведь.
Достаточно.
Он долго держался. Пожалуй, ему могли бы сказать: и что с того, если ты ничего толком не сделал? Он не стал бы отрицать. Но он продолжал стоять. Уже это, наверное, немало. Юмэ, например, сказала бы, что он молодец. «Хару-кун, ты так старался». Наверное, положила бы его голову себе на колени и погладила. За такое его, пожалуй, никто бы не наказал.
У Юмэ были правнучки.
Йори и Риё.
Кто бы мог подумать, что однажды он встретит правнучек Юмэ.
И что юноша с тем же именем, что Манато, попадет из Нихона в Гримгар.
Он уже думал: нихонцы больше не появятся.
Харухиро не пытался сам поставить точку. Он просто тихо ждал конца. В Запертой башне, внутри Ковчега, он не решал ничего, не делал почти ничего. Рано или поздно Айнланду Лесли это надоест. Что тот сделает тогда — неважно. Пусть делает что хочет. У Харухиро было смутное ожидание: на этом его собственное время закончится. Может, Айн намеревался полностью завладеть им и терпел, пока не подготовится. Если так — пусть скорее подготовится. Харухиро охотно уступит. Только бы заодно стерли его сознание без остатка.
Ложь.
Большая ложь.
Не то чтобы он вовсе никогда об этом не думал. Думал. Но когда придет час, Харухиро не отпустит. Он знал себя лучше всех. Человек по имени Харухиро был до крайности хлопотным. Почему он такой упрямый? До глупости. Осел. Дурак? Я ведь не особенный. Люди, очевидно особенные, умирали бессмысленно. Или сгибались перед богами и переставали быть собой. Почему же такой заурядный я цепляюсь до конца?
Не знаю.
Я и сам не знаю.
Йори после того, как шестым пламенем — или как оно там называлось — изрубила святого Буретрясения Тайдаэля, похоже, исчерпала силы. К ней прилетел ее крылатый дракон Карамбит. Она села на него и, наверное, полетела к Манато и Риё.
Тата, должно быть, прятался где-то среди развалин.
Чегбрете Покаяния, груда черных рук, выглядела скверно. Вся масса пульсировала, дергалась, вздувалась и выворачивалась то тут, то там. Внутри находился тот самый Тада — нет, святой Буретрясения Тайдаэль. Даже изрубленный на куски, он вряд ли спокойно даст делу закончиться. Черные руки пытаются его удержать. Возможно, предел близок. Прежде чем Тайдаэль как-нибудь вырвется наружу, лучше уйти как можно дальше.
Харухиро бесшумно снял лишнее напряжение со всего тела и вошел в Скрытность. Сработает ли воровская техника, выученная им еще в человеческие годы, против подневольных уровня демонобога или обращенных уровня святого? Неясно. Но лучше так, чем ничего.
Гоблина, почти вжавшегося в ложбину среди обломков, найти оказалось нетрудно. Тата не заметил скрытого Харухиро. Тот подошел насколько мог близко и тихо позвал. Тата страшно вздрогнул, но не стал ни драться, ни бежать; только пискнул:
— И-и!
Харухиро поднял указательный палец к губам. Тата сразу понял жест «тихо», но забился глубже в выемку и задрожал. Он боялся Харухиро.
Ну, понятно.
Прячась здесь, Тата наверняка видел хотя бы часть недавнего боя. Скажи Харухиро: «Не обращай внимания, у меня просто такое тело», — смог бы Тата принять это? Он был очень умным гоблином, но всё равно едва ли. Да и не в уме дело. Видишь, я чудовище, но тебя не убью, не волнуйся. Если бы кто-нибудь успокоился от таких слов, произнесенных нынешним Харухиро, этот кто-нибудь был бы не просто странным, а совсем ненормальным.
— Слушай, Тата, — Харухиро присел и заговорил низко. — Здесь опасно. Опасно, понимаешь? Останешься — умрешь. Если не хочешь умереть, иди за мной. Или умри здесь. Ты больше не гоблин на мясо. Жить или умереть — решай сам.
— Са... сам...
— Да.
Харухиро нарочно протянул руку и схватил Тату за голову. Тата попытался увернуться, но в тесной яме почти не мог двигаться. Он весь одеревенел.
— Хочешь жить — иди за мной. Хочешь умереть — умирай здесь.
Харухиро отпустил его, повернулся спиной и пошел. Вскоре почувствовал: Тата следует за ним. Вот и хорошо, подумал он — и тут же усомнился: действительно ли хорошо?
Пульсация и шевеление Чегбрете Покаяния становились всё сильнее. Внутри черных рук был святой Буретрясения Тайдаэль. Руки удерживали его. Может, удерживали уже из последних сил.
Они шли по старому городу Дамуро быстрым шагом, когда позади глухо ударило: дуон. Должно быть, между Чегбрете и Тайдаэлем что-то произошло. Что именно — отсюда не видно. Тата шел следом. Харухиро прибавил шаг.
Пока они выбирались из старого города и направлялись к руинам Альтерны, перед Харухиро поднялся вопрос: что теперь делать?
Манато пришел из Нихона. Йори и Риё перелетели через горы Небесных драконов на крылатых драконах. Он встретил Тату. И время Харухиро снова потекло. Но, если начистоту, его просто взяли за руку, подтолкнули в спину и заставили поднять тяжелую, давно окаменевшую поясницу.
Он не говорил этого вслух, но думал: «такой старик, как я». Из-за Айнланда Лесли тело не старело, но душа — другое дело. Прожив больше ста лет, Харухиро был стариком. Долгая жизнь истерла его. Чувства притупились. Воля ослабла. Он разучился чего-то яростно хотеть, ждать, желать.
Разве может теперь быть дело, которое он обязан сделать любой ценой?
Когда он опомнился, стены Альтерны уже были перед ним. Удивительное дело: для его старого сердца один день тянулся как десять лет, а когда проходил — десять лет оказывались одним днем. Невероятно, но они вышли утром, а сейчас еще даже не вечер. Он вернулся? Или только собирался куда-то идти?
У стены он остановился. Тата догнал его.
— Хару? Ка-а. Сидо. Уги. Аби. Бэдэ?
— Тата, я не понимаю твоего языка.
— Тоба. Вакка. Най?
— Не понимаю.
— Нъа.
Тата указал на стену, потом на Ковчег и наклонил голову.
— Нуу? Го. Бэдэ?
— Ты спрашиваешь, вернемся ли мы в Ковчег?
— Нъа. Бэ?
— Не знаю. Надеюсь, Йори... Риё и Манато тоже целы.
— Йори. Риё. Манато. Хару. Тата. Накама.
— Товарищи, значит.
Харухиро чуть не рассмеялся. Слово «товарищи» вызвало в памяти лица Ранты, Юмэ, Сихору, Кудзаку, Сетры — такими, какими они были перед разлукой. И, конечно, среди них было ее лицо.
Я хочу ее увидеть? — спросил он себя.
Прошло сто лет.
Он давно перестал даже думать, что с ней стало.
Не год и не два. Не десять и не двадцать. Больше века. Встретиться, не встретиться — смешно ведь. Разве нет?
И всё же хотеть увидеть ее... хотеть до боли — разве это не смешно?
Скорее всего, он никогда больше ее не увидит. Именно потому, что не хотел так думать, он не думал вовсе.
Ему было страшно.
Даже произнести ее имя.
Стоит назвать его вслух — и это имя заполнит все мысли, разорвет его.
Хотя бы раз. Одним глазом. Я хочу увидеть ее.
Признать, что это единственное желание, было невыносимо.
Старик с таким желанием слишком жалок. Даже так постарев, он не сумел стать настоящим стариком. Хотелось смеяться — и не получалось. И всё же он был близок к смеху.
Тата смотрел на него снизу вверх. Харухиро поднял лицо к небу, словно спасаясь от этого взгляда. Его тело, неспособное постареть как положено, было не жалким даже, а просто смешным.
Юмэ была другой. Она прожила больше ста лет достойно, прожила до конца.
Если бы он не ошибся, могла ли и у него быть такая дорога? Ошибка. Какая именно? Развилки, где хотелось бы выбрать иначе. Прошлое, которое хотелось бы отменить. Их не одна и не две. Множество. Слишком много.
— Черт...
Он прошептал это, всё еще глядя вверх. Он даже правнучек Юмэ защитить не смог. Не время смеяться над собой. Старый ты хрыч. Бесполезная дрянь. Больше ста лет протянул впустую — и вот результат.
Вернуться искать?
Дурак?
Он впервые видел битву демонобога и святого, но уже понимал: такие существа почти бессмертны. Схватка Чегбрете Покаяния и святого Буретрясения Тайдаэля не кончится быстро. Вернешься — попадешь под удар. Даже не демонобоги и святые, а ступенью ниже — злые демоны, в которых превращаются злокожицы, и верховные жрецы с восприемным оружием — уже не по силам одному Харухиро. А реликты, что у него были, сгорели топливом изначальной магии; даже вариант «попросить силу Айнланда Лесли» теперь сомнителен.
— Ну и дела.
Харухиро вздохнул, опустился на землю и прислонился спиной к внешней стене Альтерны. Тата растерянно сел рядом.
— Эуу...?
— Думаю, что делать с товарищами.
— Накама.
— Да.
— Йори. Риё. Манато?
— Они. Сейчас Гримгар суров. Тата этого не представить, но раньше здесь было не так плохо. По сравнению с нынешним временем — почти легко. И хорошие воспоминания тоже были.
— Моидэ...
— Манато ничего не выбирал. Его, наверное, сюда занесло против воли. Но Йори и Риё не следовало перелетать через горы Небесных драконов. Здесь ничего не осталось. Ничего, ради чего человеку стоило бы приходить. Люмиарис. Скалхелл. Эти двое, должно быть, бесконечно долго воюют, втягивая в свою распрю бесчисленных живых. Думают, что уничтожают друг друга, а сами оба целехоньки. Столько времени были запечатаны в мировой опухоли — и стоило освободиться, как всё началось снова. Я не хочу называть их богами, но...
— Ками...
— Да. Иначе не назовешь, как ни противно. Гримгар стал худшей из площадок, где проклятые боги играют друг с другом. Для нас, букашек в их глазах, это сплошная беда. Хватит уже. Пусть идут играть куда-нибудь еще.
— Осодэ. Ярэкрэ...
— Куда-нибудь еще.
— Йосодэ, яттэкурэ.
— Если бы был способ выгнать их из Гримгара. Люмиарис и Скалхелл до Гримгара, кажется, дрались в Дарунггаре. Они ушли оттуда сами? Или жители Дарунггара как-то их вытеснили? Если так... может, и мы сможем?
— Ярэнай... найка?
— Дарунггар. Да. Через Уандер-холл... нет, вряд ли. Где-то в Тысяче ущелий есть пещера, ведущая к горе Огненного дракона. Теперь мне, пожалуй, не так трудно обмануть глаз огненного дракона. И если пещера сохранилась, я ее найду. Время у меня есть. У меня его... слишком много.
— Ариамаруходо. Дзиканга.
— Дарунггар... Там ответ?
В том мире не было книг. Но сохранились таблички — каменные и глиняные плиты с рисунками и знаками, по которым можно было читать историю Дарунггара. Харухиро помнил мудреца Рукоокого Оуба — долговязого человека с глазами на ладонях. Этими глазами он подолгу рассматривал таблички. Если приносить ему каменные или глиняные плиты, он оценивал их и покупал. Да, в Дарунггаре были деньги. Подробностей Харухиро не помнил, но, кажется, в ходу были черные монеты. Господин Оуб собирал таблички и изучал историю Дарунггара. Он был историком.
Когда-то жители Дарунггара разделились на сторонников Люмиарис и сторонников Скалхелла и вели долгую войну.
Кто победил — неизвестно. Самый важный вопрос, а мудрец Рукоокий Оуб, историк, так и не выяснил, сколько ни искал. Вряд ли после этой войны не случилось вообще ничего. По какой-то причине это не было вырезано на табличках. Но что-то произошло. И Люмиарис со Скалхеллом покинули Дарунггар, а потом, вероятно, перенесли свою войну в Гримгар. Дарунггар стал миром без богов.
Он только теперь вспомнил. Одно воспоминание потянуло другое.
Дарунггар означал «земля отчаяния». Изначально это был Фанангар, рай, которым правил единый бог Энос. Согласно записям на табличках, Энос разделился на Люмиарис и Скалхелла, начал войну, и Фанангар превратился в Дзидогар — поле битвы. Небо и земля, оставленные богами, погрузились в отчаяние; так возник Дарунггар.
Страшная вражда тянулась и после ухода богов. Мертвецы Дарунггара, например, были потомками тех, кто принадлежал к лагерю Скалхелла; они убивали и пожирали друг друга, желая, чтобы всё в конце концов погибло. В деревне Идо собрались потомки веривших в Люмиарис; они мечтали о возвращении богини и о будущем, когда мир зальет свет.
Дарунггар тогда казался Харухиро жуткой землей. Но по сравнению с нынешним Гримгаром он был куда лучше. Его жители не только воевали в тени богов. Они строили королевства. Враги и союзники частично мирились, создавали общины. Пусть всё это в итоге рушилось, но они не прекращали идти.
Прошло больше ста лет. Дарунггар тоже изменился. Харухиро не верил, что он стал безлюдной пустошью. Может, нового королевства там нет. Но обязательно есть те, кто живет не одной резней: держатся вместе, обманывают, мирятся, уступают — и выживают. Жив ли господин Оуб? Наверное, уже умер. Но его работа вряд ли была делом одного человека. Кто-то мог унаследовать труды Оуба и его предшественников. Возможно, за это время стало известно, почему Люмиарис и Скалхелл ушли из Дарунггара. Если существует способ изгнать богов, ключ к нему может быть там.
До Тысячи ущелий надо пройти больше трехсот километров на север от Альтерны через пустошь Кадзахая и Теневой лес — или через Серую топь между Иссохшей горой и рекой Слез. А потом еще триста-четыреста километров. Что теперь с полем Боуд, горами Черного железа, системой Линсторм, нагорьем Наргия — Харухиро не знал.
Семьсот километров.
Сможет ли он?
Конечно, сможет.
Один — сможет наверняка. С телом, перестроенным Айнландом Лесли, это займет много времени, и легко не будет; беды посыплются одна за другой. Но он доберется.
Хотя «один» — неверно. Сила Айнланда Лесли всё равно потребуется. Его сотрудничество неизбежно. Но нынешнее положение Гримгара, растерзанного Люмиарис и Скалхеллом, вряд ли устраивает и его. К тому же Айн — собиратель реликтов; он хочет разгадать тайну Ковчега. Ковчег, вероятно, огромный реликт, пришедший в Гримгар из иного мира. В деревне Идо Дарунггара была комната с предметами, судя по всему, иного происхождения: кукла Кинуко и прочее. Айнланд Лесли наверняка заинтересуется.
— Значит, Дарунггар.
Тата тут же повторил:
— Дарунггар датта нока.
На удивление бегло и точно. Харухиро едва не улыбнулся — и тут же вспомнил: что делать с Татой?
Бросить Тату, сделать вид, что Манато, Йори и Риё его не касаются, и уйти одному? Сможет ли он? Да и если бы не встреча с ними, воспоминания о Дарунггаре, возможно, так и не поднялись бы. Он хотел туда. Считал, что должен. Но это желание — почти внезапный толчок души — корнями связано с ними. Можно ли его отрезать? И получится ли?
Как-никак он прожил больше ста лет. Сказать, что ему не хватает опыта, язык не повернется. Есть вещи, которые нельзя бросить. Значит, не бросай. Найди способ идти, ничего не бросая. Разве не в этом должна быть мудрость возраста?
— Не беги. Не отворачивайся, — почти беззвучно сказал он себе.
Но слух у гоблина оказался отменный.
— Нигэруна. Мэо сомукэруна.
Тата кивнул так, будто понял смысл.
— Вот именно.
Харухиро погладил Тату по шее и снова посмотрел в небо.
— В Дарунггар я возьму и Тату. Манато, Йори, Риё — если захотят. Старик, а думает глупости. В Дарунггаре я выясню, как выгнать Люмиарис и Скалхелла. Мы своими руками спасем Гримгар.
— Орэтатинотэдэ, Гримгаро сукуу.
— Да.
Сильно сказано. Спасем Гримгар. Старческий бред. Даже в молодости он, наверное, такого бы не сказал. Харухиро не умел спокойно бросаться громкими словами. Он не Ранта.
Дитя тьмы Атна.
Он пережил память Тиби-тян — наверное, именно это с ним случилось. Если то не ее ошибка и не выдумка, Атна, мягко говоря, был похож на Ранту. Лицо. Голос. Всё Ранта.
Что это значит? Отмахнуться как от чепухи нельзя. Для Йори и Риё это прадед, с которым им не довелось встретиться.
— Теперь я ничего не отпущу.
Он пробормотал это так тихо, чтобы Тата не услышал. И будто услышал голос Айнланда Лесли:
«— Вот это настрой».
Странно — получить поддержку от Айна. Чересчур самодовольно, даже смешно. Впрочем, слышал ли он это на самом деле? Может, послышалось.
А вот точка в небе была не слуховой и не зрительной галлюцинацией.
Не птица. Возможно, крылатый дракон.
Харухиро поднялся. Тата тоже встал. Он уже заметил нечто похожее на крылатого дракона и теперь хлопал Харухиро по спине, что-то спрашивая на своем языке.
— Это дракон Йори или Риё.
— Йори. Риё. Йокрю?
— Один.
— Итто.
— На нем Йори или Риё?..
— Йори ка Риё га ноттэиру.
— Да. Кажется, несет человека.
Харухиро широко замахал рукой. Дракон приближался, но заметил ли их?
Тата подпрыгивал и кричал имена Йори и Риё.
Дракон повернул вправо. Описывая круг, начал снижаться.
— Двое?..
Харухиро перестал махать. Это Карамбит или Ушаска? Не понять. В любом случае дракон один. Других за ним нет. И этот один несет двух людей со стороны Дамуро. Что это значит?
Дракон зашел слева и сел.
Сзади сидела высокая младшая сестра Риё, впереди — старшая Йори.
— Йори! Риё!
Тата бросился к ним.
Риё спустилась первой и поймала Тату в объятия. Йори не сходила. Она прижалась к шее дракона и, кажется, что-то ему говорила. Значит, это был ее Карамбит.
Риё была высокой; Тата обхватил ее примерно за пояс. Обычно она почти не показывала чувств, но теперь лицо ее было не просто твердым — суровым.
Харухиро подошел. Риё на мгновение взглянула на него и тут же отвела глаза.
— Риё.
Он едва не запнулся. Старый — нет, древний — Харухиро, наверное, замолчал бы.
— Манато?
От имени Тата вздрогнул.
Риё крепче обняла гоблина и медленно покачала головой.
— Я не смогла его спасти.
Что произошло? Спрашивать сейчас было жестоко.
— Понятно.
Харухиро посмотрел на Йори, всё еще не сходившую с дракона.
— Йори позвала дракона и отступила? Риё, а твой?
— Мы не звали.
Риё отвечала ровно.
— Ни я, ни Йори не звали драконов. Но они пришли.
— Крылатые драконы так делают? То есть чувствуют опасность хозяина и прилетают спасать?
— Родители и молодые драконы-родичи защищают друг друга. Иногда погибают за кровного дракона.
— Значит, Карамбит примчался ради Йори.
— Ушаска тоже пришла.
И только тут Харухиро понял, что упустил. Риё сказала: они не звали драконов. Но драконы пришли.
Йори наконец спрыгнула с Карамбита. Она похлопала дракона по животу и приказала улетать. Тот извивался, будто отказывался.
— Карамбит!
В голосе Йори прозвучала строгость. Дракон коротко рыкнул: гак. Почти угроза хозяину. Однако стоило Йори сделать вид, что она рассердится всерьез, Карамбит вдруг присмирел. Он лизнул ее — то ли ласкаясь, то ли вымаливая прощение. Йори с видом «ну что с тобой делать» погладила его. Примирение состоялось? Харухиро ничего не знал о воспитании драконов, но ему стало не по себе от этой странной близости. Если бы это были друзья одного вида — ладно. Но как обращаться так с крылатым драконом, который при желании может проглотить человека целиком?
Карамбит разбежался и взлетел.
Йори смотрела ему вслед. К Харухиро не подходила. Не то чтобы не могла оторвать от дракона глаз; скорее, не хотела сходить с места. Возможно, он ошибался. Но Риё тоже была явно не в себе. И где Ушаска, прилетевшая вместе с Карамбитом?
Ответ очевиден. Драконы пришли. Ушаски нет.
Едва он поклялся ничего не отпускать — и вот.
Даже такой тупой старик, как Харухиро, не смог бы сказать: «всего лишь дракон». Йори и Риё пересекли на драконах горы Небесных драконов. Между всадником и драконом должна была существовать связь, которую трудно представить. Потеря Ушаски наверняка стала для Риё страшным ударом. И, похоже, легла трещиной между сестрами.
Если Манато действительно погиб, «жаль» — слишком слабое слово. Они знали его совсем недолго, но Йори и Риё наверняка чувствовали то же. А Риё, кроме того, вероятно, потеряла существо, близкое к спутнику. Харухиро было ее искренне жаль.
И всё же другая мысль тоже была правдой: как же это хлопотно.
И без того всё запутано. Не надо еще больше.
Он не мог считать себя хорошим человеком. Может, сказывалось то, что физически он уже не человек? Нет. Дело не в этом. Таков он был изначально. Харухиро хотел быть хорошим и всякий раз старался тепло относиться к тем, кто приходил из Нихона в Гримгар. Но где-то внутри всегда проводил черту. И, может быть, до сих пор проводит.
— Для начала вернемся в Ковчег.
Он сказал это Йори. Надо понять, что произошло, и решить проблему. Он знал это. Откладывать не стоило. Но сперва лучше добраться до более безопасного места.
Риё взяла Тату за руку и пошла первой. Йори всё еще стояла. Харухиро почувствовал раздражение — и тут же мысленно одернул себя. Это правнучка Юмэ. Девочка-подросток. А ты, дед за сто лет, раздражаешься? Не стыдно?
Стыдно. Очень. Но годы сделали кожу толще: он мог выглядеть спокойным.
Харухиро пошел к Йори. Та сразу двинулась следом за Риё, словно убегая от него.
Понятно.
Теперь он не раздражался, и это даже успокоило. Если бы и это взбесило его, оставалось бы только разочароваться в себе окончательно. Забота о Йори, к счастью, перевешивала досаду.
Йори была решительной и крепкой. Риё — молчаливой, намного выше сестры, с бурей внутри. Положение старшей было выше, младшая скорее подчинялась; но обе были упрямы. Старшая ясно заявляла о себе, младшая молча делала по-своему. Сказала — сделала. Не сказала — сделала. Внешне не похожи, а по сути — почти одинаковы. И при всех ссорах любят друг друга. Харухиро видел их так и, наверное, не слишком ошибался. Иначе они вдвоем с двумя драконами не перелетели бы через горы Небесных драконов.
Вдоль стены Альтерны шла младшая, держа Тату за руку. Старшая плелась за ней. Харухиро шел позади и не находил себе места.
Даже самые дружные сестры ссорятся. Можно оставить их в покое. Но здесь погиб человек и дракон. Они потеряли одного и одного. И что? Что делать?
Харухиро это плохо умел. Сколько ни живи, слабости не становятся сильными сторонами. Раз я всё равно не справлюсь, пусть кто-нибудь другой. Кто-нибудь другой? Здесь, включая самого Харухиро, всего четверо.
Сестры, вероятно, из-за чего-то разошлись, но не могли поговорить прямо. Тата, несомненно, был умен и имел языковой дар, но полагаться на него — слишком.
Харухиро ускорился и поравнялся с Йори. Она скосила на него глаза и замедлилась. Он подстроился — она сбила шаг. Ах так? Тогда он будет держаться рядом до конца. Пусть Йори как угодно меняет скорость, Харухиро не отстанет и не обгонит. Не стоит недооценивать стариков. Уж это-то он умеет.
— ...Что тебе? — наконец пробормотала Йори, сдавшись.
— Ушаска улетела раньше?
Йори некоторое время трогала свое лицо, потом коротко сказала:
— Нет.
— Так я и думал.
Харухиро не кивнул.
Йори на мгновение взглянула на него.
— А маска где?
— Использовал.
— Что это значит?
— Могу объяснить, но не уверен, что получится понять.
— И оружия у тебя тоже нет?
— Нет.
— Всё реликты?
— Да.
— Значит, есть какой-то тайный прием.
— Можно и так сказать.
— Драконы...
Йори резко коснулась темы и замолчала. Харухиро не торопил. Он ждал, и она продолжила.
— Они очень умные. Не как люди, но у них своя разумность.
— Должно быть, приручить их трудно. Хотя я не знаю, верно ли говорить «приручить». Кажется, из пяти учеников троих убивают драконы?
— Если бы мы могли полностью понимать драконов, приручать, может, не пришлось бы. Но есть предел. Как бы ты ни старался понять дракона, ты не дракон. Человек не станет драконом.
— Значит, вы растите их с вылупления и тянете на свою сторону.
— Это и есть приручение. Родители Карамбита тоже не дикие. Их держали люди. Иногда крадут яйца из драконьих гнезд и выводят, но успех редкий.
— Отбирают тех, с кем легче иметь дело. Порода.
— Я понимаю, что дракон, который не слушается, опасен. Разум человека и разум дракона не одно и то же. То, что дракон считает хорошим, не обязательно хорошо для человека.
— Риё сказала, вы драконов не звали. Они приходят, когда их не зовут?
— Не должны.
— Значит, их так учат. Но твой Карамбит и Ушаска Риё прилетели сами. Что делает драконовод в таком случае?
— Строго наказывает. Если дракон всё равно сопротивляется — должен убить его своими руками.
— Уже ученики это делают?
— Из пяти троих убивают. Одного — потому что дракон перестает уважать и бьет исподтишка. Двоих — потому что они пытаются убить дракона, которого обязаны убить, а дракон убивает их.
— Ты наказала Карамбита?
— Карамбит прилетел спасти Йори.
— Йори.
— Знаю. Я не ответила. Нет. Не наказала.
Она заговорила чуть быстрее:
— Я правда была на волоске. Это было как чудо. Если бы Карамбит не появился именно тогда, Йори бы умерла.
— Не пойми меня неверно. Я тебя не обвиняю.
— И не в чем меня обвинять.
— Но Риё, кажется, думает иначе.
— Потому что Ушаску убили.
— Ты была там?
— Когда Йори с Карамбитом добралась, уже было поздно. Манато я хотела спасти, но сердце не билось. А Карамбит не может лететь с тремя.
— Я ничего не видел, поэтому не понимаю. Расскажи. В чем, по мнению Риё, проблема?
— Риё, наверное, наказала Ушаску. Попыталась отогнать. Она бы так и сделала.
— Даже если Ушаска пыталась ее спасти.
— Она упрямая до тупости. Если бы Карамбит не пришел, Йори была бы мертва. Риё тоже, наверное, вырвалась только благодаря Ушаске. Если бы не цеплялась за правило, не ругала и не прогоняла, Ушаска могла бы посадить ее на спину и улететь. Может, и Манато тоже.
— Ты так думаешь. У Риё, вероятно, свои мысли.
— Харухиро считает, что Йори ошиблась?
— Не знаю.
— Даже своего мнения сказать не можешь?
— Я не знаю. Это и есть мое мнение. Более того, я не считаю, что способен вынести правильное решение. Если бы умел, не оказался бы вот таким.
— Правильное решение...
Йори несколько раз ударила себя ладонью по голове. Потом надула одну щеку.
Юмэ тоже часто надувала щеки почти так же. Передаются ли жесты по наследству? Или Юмэ и в старости иногда так делала, а Йори выросла рядом и переняла?
Йори. Риё.
Харухиро снова подумал: этих девочек нельзя дать умереть. Если бы их жизни можно было купить собственной, он не колебался бы. И раньше ему случалось так чувствовать по отношению к другим. Но тут было иначе. У Харухиро не было детей, сравнить он не мог, но, наверное, к собственному ребенку чувствуешь нечто похожее.
Иными словами, они были ему дороги.
Почему? Юмэ. Ранта. Йори и Риё, даже если нельзя сказать, что в них прямо видны черты тех двоих, несут их кровь. В словах, движениях, упрямстве — он ощущал Юмэ и Ранту.
— Йори...
Она сдула щеку, хотела продолжить и снова надулась. Потом вытянула губы и выпустила воздух: пухю. Щека опала.
Совсем как Юмэ.
— Йори не думает, что это было правильное решение. Как драконовод я, честно говоря, ошиблась. Но если бы Карамбит не прилетел, уже не было бы ни правильного, ни неправильного. Это реальность. С одной стороны — правильность драконовода, с другой — реальность, которую не сдвинешь. Как с этим примириться?
— Трудный вопрос.
— Перед трудным вопросом сказать «трудно» может кто угодно.
— В отличие от твоей прабабушки, я прожил больше ста лет и всё равно умею говорить только банальности.
— «Хару-кун, он ведь...»
Харухиро сразу понял: Йори подражает Юмэ. Не только словам — голосу тоже. Удивительно похоже.
— «Хару-кун, он добрый человек. А доброта, знаешь, бывает жестокой. К кому жестокой? Больше всего к самому себе. Юмэ всё думала: нельзя же так себя мучить. Так что добрым тоже надо быть в меру. Хару-кун и этому Юмэ научил».
— ...Она такое говорила?
— Сейчас вспомнила. Может, не дословно. Но похоже ведь?
— Мне показалось, Юмэ здесь.
— Она и есть здесь.
Йори прижала правую ладонь к груди.
— Она пришла со мной. Вернулась.
— Да.
Харухиро провел пальцами у уголка глаза. Сухо.
Юмэ.
Я не пошел искать тебя, а ты пришла ко мне вот так? Но и ты ошибаешься. Я не добрый. Если подумать, по-настоящему доброй была ты.
Впереди показался холм, на котором высилась Запертая башня — Ковчег, увитый густым плющом, с разрушенной верхушкой.
Риё остановилась почти одновременно с Харухиро.
На холме, под Ковчегом, что-то было. Белесое.
Люди?
До них оставалось четыреста или пятьсот метров, и можно было различить лишь две фигуры, похожие на людей.
Риё обернулась. Ей явно хотелось что-то сказать, но из-за неловкости с сестрой она только пошевелила губами. Вместо нее Тата позвал:
— Хару!
— Кто?.. — Йори тоже заметила фигуры и всматривалась в холм.
Харухиро жестом велел ей ждать и подошел к Риё и Тате.
— Отходим. На всякий случай.
Риё сразу кивнула. Она подвела Тату к стене Альтерны и там остановилась.
Харухиро взглядом подозвал Йори к ним. Сестры, похоже, серьезно поссорились, но Тата оказался между ними, и пока это не мешало.
Кто эти двое на холме? Еще важнее: заметили ли они Харухиро и остальных? Вероятность, что это друзья, невелика. В нынешнем Гримгаре даже нейтральных почти не осталось, не говоря о союзниках. Правильнее считать всех врагами. Значит, попадаться на глаза нельзя. Если их еще не заметили, надо уйти и спрятаться.
Харухиро тихо выдохнул и уже собирался войти в Скрытность.
И тут одна из двух белесых фигур взмыла вертикально вверх.
Комментарии 0